15 апреля 1990
3783

Во что я верю...

Виктор Мережко - драматург, автор тридцати сценариев и семи пьес, ведущий "Кинопанорамы", председатель правления Дома кинематографистов, заслуженный деятель искусств РСФСР, лауреат Государственной премии... И вообще человек популярный, не обиженный вниманием прессы. С прессы я и решила начать:


- Из многочисленных интервью я выписала, мне кажется, твои любимые мысли и хочу их процитировать. Нет возражений?


- Не знаю. Меня не то чтобы огорчают эти интервью, но я сам понимаю, что иногда начинаю говорить по-накатанному. Но все же попробуем...


- "В былые времена и сегодня меня интересует только одно - человек и его душа".


"Для меня высшая задача в драматургии- проповедничество. Если я нравственный человек, то проповедую добро, если безнравственный- зло". "Меня пугает равнодушие людей друг к другу, отсутствие сострадания, желания помочь".


О молодежи: "Нравится их трезвость, рациональный ум, у них растет чувство достоинства".


О женщинах: "Грядет матриархат. Женщины управляют не только семьей, но и государством (Тэтчер, Ганди). Лицо общества определяет женщина; если у нее жизнь благоустроена, значит, общество здоровое, и наоборот. Поэтому о женщине писать необходимо".


- Наверное, хватит... А то я получаюсь оракулом ходячих истин. Но это действительно то, во что я верю.





- Я знаю и могла бы продолжать... Ну, а теперь о "корнях". Ведь ты вырос в донской станице среди казаков и "формировался" в Ростове-на-Дону?


- В Ростове-на-Дону я всего-навсего работал три года. Я сельский человек. Родился в Ростовской области, жил в Ставрополье, Кубанском крае, на Украине.





- Есть некоторый уклон в сторону панрусизма в иных литераторах, пришедших из деревни. Я не говорю, конечно, обо всех, но твой феномен для меня удивителен: в твоих деревенских фильмах я вижу настоящую интеллигентность. Понимаю, что это качество присуще человеку от природы и не зависит от его происхождения или образования.


- Что касается "социального происхождения" - существовала и существует такая графа в анкете,- так я из служащих... Были такие маслозаводы, куда крестьяне свозили молоко. Отец работал заведующим, мама - то ли рабочей, то ли лаборанткой. У нас, естественно, был огород: картошка, кукуруза, участок для пшеницы, ржи, редиска, клубника. Но это было приусадебное хозяйство. Сказать, что я глубоко знаю производственные отношения деревни, нельзя, но это и не главное для литературы. Советская литература родила феномен идиотизма - производственную тему, где рассказывают о том, как кто-то выполняет план или не выполняет, забывая, что люди прежде всего любят или не любят, предают или не предают, верят или не верят.


Я люблю донской край, здесь у меня теплеет сердце. Советская власть бесконечно жестоко поступила с казаками. Чеченцев, ингушей, татар уничтожали, переселяя; казаков уничтожали, не переселяя. Их просто уничтожали как этнографическую группу.


Я жил большую часть своей молодости на Дону и в Краснодарском крае, Кубанском крае - там нет той крестьянской прижимистости, когда люди держатся только за свой уклад. Села большие (хутора уничтожили), легкость сообщения между ними - нет распутицы, грязи, нет изолированности. Прожив столько лет в селе, я не знал, что такое национальные предубеждения. И только учась уже во Львове в полиграфическом институте, я почувствовал в обществе враждебность одних наций по отношению к другим.


Мне кажется, что любая попытка поставить свою нацию в привилегированное положение, желание как-то нацию выделить говорит об ущербности и ведет к ярому национализму. Приличный человек никогда не будет кричать "я достоин", он ведет себя достойно. Это касается и нации.





- Может, ты со мной не согласишься, но я для себя выстроила некую цепочку твоих героев. Поначалу, скажем, героиня в фильме "Здравствуй и прощай" - одинокая женщина, которую в деревне никто не понимает, ее стыдится даже ее избранник. Потом "Гражданка Никанорова"... "Родня": герой жил сначала в деревне, затем переехал в город, но неприкаянность от этого лишь увеличилась. Затем "Полеты во сне и наяву" - опять странный человек, незаурядный и нереализованный. Дальше- человек, живущий в машине на пустыре, в сообществе таких же одиночек: фильм "Автопортрет неизвестного", наконец, в последних сценариях- изгои, выброшенные на дно. Наркоманы и пьяницы из твоих последних работ "Под небом голубым" и "Собачий пир" пытаются выбраться со дна, но люди к ним глухи... а для тебя самого логическим финалом этой цепочки явились, наверное, передачи на телевидении "Шок" и "Милосердие" - воззвание к людям - чтобы они увидели себя со стороны, насколько они пали, как унижают достоинство другого,- и призыв к милосердию. Не так ли?


- Я тоже пытаюсь анализирован,, почему мои герои развиваются таким образом.


Мы живем в жестокой системе тоталитарного государства, где все ходят строем, выполняют то, что им велят.


Человек делает шаг в сторону - и тут же его наказывают. Что ждет людей? Или убиение, или самоубиение. Самоубиение - при помощи алкоголя, наркотиков.


Но человек не может согласиться со своей гибелью. Его вынуждают погибнуть, а инстинкт самосохранения, безусловно, в нем остается. Сейчас ситуация трагическая, потому что мы пришли к кризису нравственному, социальному, юридическому. Но я понимаю, что не могу уже дальше рассказывать о том, как гибнут люди.


В сценарии "Прогулки при луне" я хочу показать, как встречаются два деклассированных человека: один - вне закона, потому что отсидел, второй, вернее, вторая - вне закона, потому что она (девочка) несовершеннолетняя, а ее мать находится в заключении. Девочка живет одна, она чужая для школы, для соседей... Ворует в магазине, чтобы что-то жрать. Встречается с человеком, вышедшим из тюрьмы, который не имеет права на прописку. Раз он не имеет права на прописку, значит, он не имеет права на работу, а раз он не имеет права на работу, значит, он не имеет денег, а раз он не имеет денег, значит, он вынужден воровать. Эти двое спасают друг друга, чтобы остаться в живых...


Любимая идея американского, например, кино - человек отвечает за себя, человек спасает сам себя. Мне же кажется, кто-то должен быть рядом. Если я споткнулся, мне кто-то должен протянуть руку и помочь встать.


В театре у меня другая история. Там я пошел по линии абсурда. Но абсурда не ради абсурда, а ради суда над безнравственностью, над совестью. Думаю написать пьесу о "павликах Морозовых". В 1939 году был съезд в честь Павлика Морозова. Мне представляется интересным понять состояние тех "Павликов Морозовых", которым сейчас предстоит путь к Господу Богу. Они закладывали всех - маму, тетю, дядю, сестер, братьев, всех продали и предали. И теперь, в старости, когда их настигло одиночество, им, наверное, особенно страшно. Наступает ли у них прозрение? Самое страшное, что психология эта жива. На мою безобидную фразу о Павлике Морозове в статье для еженедельника "Семья" пришло огромное количество ругательных, оскорбительных писем, практически доносов.


- Нам остается только надеяться, что наших детей не привлечет опыт "павликов". А вот скажи, кстати: когда ты задумываешь сценарий о молодых, твои дети оказывают на тебя какое-то влияние?


- Они дают мне, может быть, главное. Дают ощущение тревоги: я очень боюсь за них. А тревога эмоционально обостряет восприятие мира. Маше скоро 16 лет. Вступать во взрослую жизнь девочке, может быть, еще труднее, чем мальчику, потому что женщина в нашей обществе - в тяжелейшем положении. Думая о ней, я автоматически начинаю "отматывать" эти социальные проблемы. Дальше - мой сын. Я не хочу, чтобы он шел в армию, потому что мне не нужно, чтобы он был покалечен. Я хочу, чтобы у нас была профессиональная армия. То есть, думая о своих детях, я думаю о больных местах, которые есть в нашем обществе. Я вижу, как живет мой семилетний сын, как он по сравнению с ребенком с Запада такого же возраста недоразвит, потому что ребята там мыслят "компьютерно". Может быть, мой Ваня более начитан, это так. Однако у него чисто эмоциональное восприятие мира, а такого точного ума, как у "тех" ребят, нет. Между тем цивилизация развивается, и ребенок должен идти в ногу с ней.


Команда "Нельзя!" - главная команда нашей страны. Будучи в гостинице в Ленинграде, где есть "интуристские" дети, я наблюдал, как раскованно они себя ведут в лифте, ресторане, гостинице - они хозяева. Наши дети ходят забитые, зажатые. У них бегают глаза от неуверенности и от ожидания, что им сейчас скажут: "Нельзя!"


Слушая Белова или Распутина на Съезде народных депутатов, я поражался, как можно, не думая, нанести вред! Они говорят о том, что, дескать, мы разлагаем нашу молодежь зарубежной музыкой - отсюда наркомания, убийства. Но весь мир поет эти песни, эти мелодии. И, однако, весь мир стремится блюсти нравственность. И, смею думать, им это удается не хуже нашего. А призывать захлопнуть дверь перед западной культурой чревато не только нашим отставанием, но и самовырождением. Да еще и бунтом - любой запрет порождает обратную реакцию.


Распутин жалел и защищал Лигачева от нападок, а я поражался: почему ты не говоришь о том, что люди потеряли Бога? Народ потерял культуру (культура всегда была связана с религией), традиции (традиции всегда были связаны с религией), веру. Потерян нравственный критерий, который заключала в себе вера.


Я думал: Господи, о чем же ты говоришь! Ты считаешься проповедником русской нравственности, русской духовности... Не сказать, что в храмах до сих пор держат лошадей или поломанный инвентарь, что церкви стоят с разбитыми крестами на куполах, затоптаны могилы и загажены исписанные матом стены? Не сказать о том, что в 1917 году чудовищным указом - отделением церкви от государства - была совершена трагическая ошибка? Мы начали нашу жизнь с 1917 года, забыв культуру, нравственность, традиции. Мы забыли свои земли. Но сейчас ратовать за возвращение к патриархальным обычаям - не то что наивно, это попытка остановить колесо, которое крутится. И ему надо помогать, чтобы оно крутилось именно в ту сторону, иначе сломаем всю страну! Запреты никогда пользы не приносили. В борьбе с алкоголизмом наломали же дров... Если народ пьет, значит, ему нечего больше делать, значит, общество заболело и его нужно лечить.


Я был поражен, когда в Лужниках, на митинге, проходившем во время Съезда народных депутатов, более ста тысяч народу призвали: "Не курить!" И никто не курил, и пьяных не было на этом митинге. Все стояли в струнку и слушали. Все пришли, как в храм, на исповедь. Такая всеобщая молитва во имя веры, чести, порядка.

- В одном интервью ты говорил, что твои фильмы упрекают в жестокости. Я тоже считаю, что отрезвить людей, особенно у нас в стране, может только шок. Но не принять во внимание, что народ часто не хочет смотреть фильмы с жестокой правдой, мы не можем.


- Я сам не читал рассказ-притчу Зощенко, а услышал ее на одном из наших кинематографических пленумов... Люди жили в темноте. Не было электричества. Они не мидели грязных стен, обвалившейся штукатурки, тараканов, плесени в углах. И они были счастливы. Потом вдруг провели электричество. И все увидели, в каких жутких условиях живут, и закричали, потребовали электричество выключить. В этом весь ответ: мы боимся, мы в темноте жили столько лет, сейчас нам пытаются "включить электричество", чтобы мы глянули на себя, а мы не хотим. Ведь когда ты подходишь к зеркалу, то хочешь видеть себя красивым, а не уродливым, а если видишь себя горбатым, хромым, кривым, конечно, надо разбить зеркало, чтобы этого не видеть.

- Скажи, какие задачи ставит жизнь перед кинематографистами? Каким ты видишь завтрашнее кино? Ведь оно не может только вопить!..

- Я считаю, что кино должно пережить это время публицистичности. Тот же самый "Фонтан", та же "Маленькая Вера" (люблю эту картину) - это все же публицистика. Но пока мы живем в темноте, пока нам не включили электричество, мы должны в кино показать наши "заплесневелые углы". Жить в иллюзиях означает, что еще больше потекут обои, еще больше будет загажен пол. Думаю, что как только мы начнем выкарабкиваться из нашего состояния, к нам придет новый Чехов с любовью чистой, с тоской, с печалью.


В этом году я был председателем экзаменационной комиссии во ВГИКе. Я прочитал тридцать сценариев - откровенно слабых среди них нет. Ребята так пишут, так знают сегодняшние проблемы! Еще не преодолен вал "чернухи", но сейчас ребята начинают из этой "чернухи" вытаскивать важную, необходимую надежду. Читая, я умирал от зависти, но и от радости: появляется поколение, которое мыслит по-другому, не так, как мы.

- Прости за бестактность: в своей жизни ты придерживаешься тех нравственных принципов, которые провозглашаешь в фильмах?


- Если говорить о нравственности гражданской, то да. К своему счастью, я не был ни подхалимом, ни приспособленцем, не писал ни одного "соцзаказа". У меня один раз был "загранзаказ". Я пошел на компромисс ради поездки в Японию. Результат налицо - картина не получилась. Тут надо было писать историю и для наших, и для японцев. Получилось нечто третье, достаточно ублюдочное, которое, как выясняется, никому не нужно.

- Тебе свойственна самокритичность?


- Безусловно. Я знаю цену своим работам: какие более удачные, какие менее. В процессе работы над фильмом я, как правило, не вмешиваюсь в работу режиссера. Если режиссер не понимает моего сценария, что бы я ему ни говорил до или после съемки - бесполезно. Значит, должна быть близость восприятия жизни. Если раньше, читая отрицательную, несправедливую, на мой взгляд, рецензию, я не то чтобы переживал, но злился, то сейчас я такое читаю скорее с ощущением печали. Не понравилось - ну и Бог с ним. Что я могу сделать? Ничего...
- Ты человек популярный, желающих сблизиться с тобой, надо думать, немало. Но есть у тебя счастливая способность дружить истинно и долго? Или ты одинок, как твои герои?


- С однокурсниками по полиграфическому институту мы остались друзьями приятелями. Но профессиональные интересы у нас разные. Мне приятно их видеть, когда они приезжают. Когда они уезжают, я их забыьаю.


А коллеги по кино, к сожалению, ко мне обращаются главным образом с другими целями, Такая вот дружба завязывается: "Вить, напиши сценарий", "Вить, помоги протолкнуть", "Вить, прочитай и дай консультацию". Как только я им становлюсь не нужен, они так же легко забывают меня, как я их.


Я ведь постоянно живу в ощущении цейтнота, а дружба требует времени. Наверное, это чудовищные слова, но мне страшно жалко времени. И я очень быстро удовлетворяюсь в контактах. Мне часа-двух достаточно.


- Я вижу в этом некоторое противоречие с тем, что ты воспеваешь внимание к человеку...


- А это закономерно, все абсолютно объяснимо. Когда ты что-то пишешь, ты заполняешь свои недостатки и свои пустоты. Те же мои любимые "Полеты...". Этот сценарий мне дорог и любим - обманывая себя, я думаю, что он обо мне. Я даже плачу в каких-то местах, я сострадаю герою, как себе. На самом деле я совершенно не такой. Может быть, я полная противоположность. Но кто-то из великих сказал, что человек нуждается в постоянном душевном дискомфорте. Писатель создает его на бумаге, чтобы страдать, мучиться. Такая вот штука: когда человек живет в дискомфорте, ему хочется быть счастливым. А когда он благополучен, то тоскует по неустроенности.

- Ты как-то говорил, что пишешь как бы сказки. Это, мол, не действительность, такого нет в жизни. Прочитав твои последние сценарии, я сказок не нахожу.


- Это страшные сказки... Ты пойми, что любви двух алкоголиков, вот такой, как я написал, не может быть. Это сознательно смоделированная ситуация. Я вообще считаю, что нет жанра лучше, чем сказка. Сказка может тронуть сильнее, чем реалистически изложенная история. Может быть, конечно, я это для себя придумал, но, впрочем, смогу согласиться с тобой, что сейчас мое письмо стало намного жестче.


- Я все же думаю, что жизнь богаче любой сказки. Вновь вспоминаю прошлогодний Съезд народных депутатов, который оказался и "театром". Театром правды, борьбы, трагедий. Как ты себе представляешь тот уровень правды или сказки (как угодно формулируй), который должен создать кинематограф, чтобы конкурировать с тем, что мы видели на экране телевизора?


- Мы видели опять-таки публицистику. А она умирает очень быстро.

- Но ведь там была не только публицистика, но и проявление человеческих характеров. Высота нравственности, умение "пойти и сказать", как Сахаров, например.


- Сахаров - великий гуманист. Он трагическая личность. А трагическая личность сама просится в сюжет. Он вобрал в себя самые конфликтные ситуации нашего общества. А раз так, значит, он и должен был стать центром конфликтных ситуаций Съезда и пострадать от этого в результате, что, к несчастью, и произошло.

- Можешь ли ты назвать фамилии драматургов, режиссеров, которые смогли уловить и выразить в кино через человеческие взаимоотношения боль наших последних десятилетий? Я, например, считаю "Полеты..." явлением принципиальным.


- Спасибо, конечно, но я думаю прежде всего о Глебе Панфилове и о его фильмах "Тема", "Прошу слова" и даже "Начало", хотя эта картина сказочная, она не социальная. Миндадзе и Абдрашитов тоже, разумеется. Они что-то четко зацепили в нашей жизни.


Климов... О войне после Климова трудно говорить: очень высокий он взял уровень. Так же, как и после Германа.


- А что ты скажешь о сегодняшних, "сиюминутных", так сказать, процессах в нашем кинематографе? Нет ли здесь какой-то растерянности?


- Ни в коем случае! Просто идет закономерный процесс. Сказали: "Ребята, все можно!" Можно-то можно, но не знаем, что такое это "все".


Пожалуй, впервые за семьдесят лет в кино вступает в действие закон нормальной выживаемости. Если ты не чувствуешь, что нужно зрителю сегодня, то выясняется, что ты никому не нужен. Пичул, например,- режиссер, который очень четко почувствовал, что сегодня нужно.


Я думаю, что все эти фильмы о наркоманах, проститутках, валютчиках несовременны. Они не исследуют характер. Не пытаются разобраться в беде человека, они занимаются сугубо внешней стороной.


Мое ощущение сегодняшнего кино такое: идет нормальный поиск.
- Скажи, а чем тебя завлекла "Кинопанорама"? Может быть, захотелось реализовать несбывшуюся мечту юности: стать артистом? Сценарии передачи ты пишешь сам?


- Мы их не пишем. Мы делаем заявку на три странички, предварительно оговаривая с редактором и режиссером. Я никогда не готовлю вопросы: просто хорошо, как мне кажется, знаю тех, с кем буду разговаривать.


Чем привлекает меня "Кинопанорама"? Во-первых, как ты сказала, "страстью к лицедейству". Во-вторых, возможностью обрести популярность. И, в-третьих, ситуация в стране сейчас такова, что нельзя не заниматься публицистикой. А поскольку я по письму не публицист, то хотя бы таким образом имею возможность разговаривать с людьми.


- Кроме "Кинопанорамы", у тебя еще и Дом кино?


- Главная моя задача там - создание художественной программы. Каждый месяц при участии директора Дома кинематографистов собирается наше правление.

- Твоя роль там определяющая?


- В общем-то да, хотя диктата нет. Атмосфера вполне демократичная. Я сам подбирал "команду". Мы пробили свою газету.


У нас вводится полный хозрасчет. Дом кино, естественно, остается под эгидой Союза кинематографистов. Но у нас будет свой расчетный счет, свои кооперативы. И вечера мы будем теперь проводить более самостоятельно. В общем, правление хорошее и прекрасный директор Дома кинематографистов Юлий Гусман, он идеальный руководитель. С его приходом я чуть легче вздохнул. Но все равно, вся жизнь - сплошной цейтнот...

- А как бы ты хотел жить?


- Чтобы я мог безболезненно уехать куда-нибудь на два-три дня и не думать, что должен что-то срочно делать.

- Но если тебя лишить всех твоих дел, ты не будешь скучать?
- Пожалуй, буду.

- Не знаю что тебе и пожелать не прощание. Все у тебя есть: с принципами в порядке, идей хватает, работы много, семья хорошая, популярности - хоть отбавляй. Чего же тебе пожелать...


Вела беседу Сима Березанская

"Советский экран" N 04, 1990 год
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован